08:54 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Из стыдного: обзавелась привычкой вместо "спасибо" говорить "благодарю". В "благодарю" плохо одно: когда в ответ на него собеседник тушуется, а потом говорит "пожалуйста". По-моему, наш охранник думает, что я нарошно его каждое утро подкалываю. Я, конечно, не специально. Думаю подучить его говорить "всегда пожалуйста", для благозвучности.

@темы: лытдыбр

21:32 

соль

летает дрозд, как сросшиеся брови
Не могу пока переделать. Пусть полежит.

Темнело. Приближался ссудный день;
трамваи скрежетали как зубила;
блудница ехала; земля втянула тень,
и всё что нужно трижды вострубило.

На перекрёстках сделалось темно:
едва-едва дотянешь до получки.
Вернуть до капли всё, что ссуждено,
и попроситься к господу на ручки —

возьмёт? — столетье, взятое взаймы,
а всё на ту же музыку ложится —
но в ссудный день, как в первый день зимы,
мне не у кого солью одолжиться.
запись создана: 21.06.2017 в 11:28

@темы: стихи, мышь

13:49 

летает дрозд, как сросшиеся брови
язык; тяжёлый; розовый; во рту;
обложенный; чужой и непривычный;
рождающий слова и суету;
мой говорливый; мой косноязычный;
предмет языкознанья; голос; речь;
предмет, застрявший в горле; инородный
предмет; ни отказаться, ни сберечь;
немой; академический; народный;
язык, произносящий бог с тобой;
слепой; метафорический; буквальный;
раздвоенный под заячьей губой;
мой враг; мой колокольный; мой опальный;

а вдоль дороги мёртвые стоят
и вавилонский сплёвывают яд.
запись создана: 09.06.2017 в 17:11

@темы: стихи, мышь

13:48 

летает дрозд, как сросшиеся брови
мы уникорны, мы тонконоги и тонкорунны,
на нас охотятся злые гунны
за то что мы живём под прозрачным небом,
за то что мёд поэзии мы под нёбом
несём несём и не донеся глотаем

наш остров необитаем

мы моноцеросы трицератопсы и носороги
мы недальновидные недотроги
мы такое беспечное племя господни пчёлки
но наши рога идут на их костяные чётки
наш покров из-под ангельских пальцев вышед

птицами вышит

нас называют вещими — да, мы рыщем
в белой золе за пожарищем-пепелищем
если в чистом поле сожгли деревню
знаем заране какие там прорастут деревья
мы знаем всё что было и будет далее — но откуда
нам знать, что исаак родил авраама а тот иуду

или ещё кого-то
запись создана: 14.06.2017 в 14:49

@темы: стихи, мышь

08:55 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Всю ночь меня трепал с похмелья тяжёлый сон — о том, как мы с мамой, братом и бабушкой спускаемся через метро под землю в момент наступления техногенной катастрофы. Егор почему-то маленький; его тащим на руках. Ощущение странное, весь мир застыл; о тех, кто остался наверху, и о том, что вообще произошло, во сне ни слова, но у мамы при себе счётчик Гейгера, которым она проверяет там, куда мы спускаемся, внизу: не пищит ли? Нет, не пищит.

Потом мы, спустившись, долго идём по тому адресу, который нам назначен. Нижний мир выглядит как окраина провинциального городка в хмурые зимние сумерки; из тонкого снега вырастают чахлые деревья, остальное как попало застроено пятиэтажными хрущёвками (кажется, из Москвы их снесли прямо туда по программе реновации). Искусственное небо залито голубым, серым и нежно-розовым светом. Мы идём одни (хотя должны бы — в толпе, но никакой толпы нет). Хрущёвская застройка вокруг кажется бесконечной. Иногда попадаются вкрапления в стиле промзоны: распредстанции, градирни. Изредка в пятиэтажках загораются жёлтые окна. Одновременно уныло, красиво и странно.
Мы поднимаемся на четвёртый этаж одного из таких домов: там наша квартира. Она выглядит как то, что вы ожидаете увидеть в хрущёвках: чисто, но низкие потолки, ванна с потёками ржавчины, мебель из дсп, на стенах — сатиново блестящие обои с крупными цветами. Не сразу, но становится понятно, что это — злая пародия на мамину квартиру: комнаты — три, самая большая поделена аркой на то, что было мастерской, и комнату брата. Розоватые обои в ближайшей к двери комнате и сосновый шкаф напоминают мою, какой она была. Но ни одна вещь по-настоящему не принадлежит тому, старому миру. На стенах нет картин. Вещи — только те, которые нужны для размеренной, бессмысленной жизни. Вместо кровати брата — узкий диванчик с голубым покрывалом с рюшами.
Тут же в дверь звонит не то почтальон, не то председатель райсовета; она в старом драповом пальто и платке с люрексом, заставляет маму подписывать кипу непонятных бумажек, стоя в дверях, прислонивши бумажки к косяку. На предложение пройти отказывается, "чтоб не натоптать". У всех вот этот мелко-бюрократический, похоронный вид; начинает суетиться и мама.
Мы постепенно обживаем эту квартиру; никто не работает (нет нужды), бабушка поёт брату песенки, укладывая его (здесь она здорова).
Бесконечное царство хрущёвок заселено не полностью. Обычно по вечерам (хотя свет за день не меняется) в домах горит по восемь-десять окон. Кажется, остальные квартиры пустуют. Никто ничего не знает ни о том, что наверху, ни об этом месте, но все погружаются в этот морок. Кто-то от скуки начинает сажать в прихрущёвочных клумбах чахнущие без света растения. Это не необходимость: еда появляется как бы сама собой, её можно взять в магазине, никто не берёт больше нужного. Например, яйца странной формы: словно бы их ещё мягкими запихивали в какой-то короткий толстый цилиндр. С концов-то они закруглены, а вот посерёдке ровные. Хлеб невкусный, но привыкаешь быстро.

Потом, в каком-то запустелом ДК, начинает собираться общество: холодно, поэтому все сидят на старых, обитых лопнувшим дермантином театральных стульях, не раздеваясь. Предводительствует мой недавно обретённый приятель: он худ и взъерошен, как воробей; может быть, если бы он выглядел посерьёзнее, здесь собиралось бы куда больше людей, потому что он говорит то, что приходило в голову всем, но всеми же понималось как запретная тема.
Он пытается найти концы; понять, что дальше вялой, амёбной мелкорайонной бюрократии — райгорсвет, райчтототампродукт. В этих конторках знают не больше, чем в домах. Понять, кончается ли где-то это неясное пространство.
Говорят, сразу после заселения не все выдержали дух этого смурного места, и по городу прокатилась волна самоубийств (в городе нет кладбищ — наверное, думаем мы, покойников сжигали), но ничего сверх ожидаемого. Сейчас самоубийств вроде бы нет, но тёмные окна угнетают.
Потом появляется новое помешательство: в домах побольше, куда переселяются из полупустых, чтобы быть поближе к людям, вечерами все окна моргают: их хозяева стоят у выключателей и по ранее согласованному алгоритму нажимают на них, отчего на фасадах зажигаются странные символы и иногда буквы; потом символы с буквами переходят в эпилептическое, стробоскопное мелькание, словно жильцы колотят и колотят по выключателям в исступлении...

@темы: лытдыбр

22:04 

летает дрозд, как сросшиеся брови
этот незаурядный шарлатан, в котором было одновременно что-то от парикмахера и что-то от тореадора
***
Молодой человек взял букет. Первый раз в жизни покупал он цветы для женщины; он понюхал фиалки и невольно приосанился, словно это не ей собирался он поднести цветы, а себе самому.
***
Наконец он не выдержал и устроил у себя в саду клумбу в виде орденской звезды, причем от ее вершины шли две узенькие полоски травы, как бы напоминавшие ленту. Фармацевт, скрестив руки, разгуливал вокруг клумбы и думал о бездарности правительства и о человеческой неблагодарности.
***


Про Флобера и любовь: любовь у Флобера предстаёт такой мушкой под увеличением. Выписанной любовно, но довольно противно. Нет, лучше бабочкой. Жвальца и чешуйки. Под лупой.
В процессе чтения читатель вдруг понимает, что она такая и есть: жвальца и чешуйки! Нежные сочленения! Хитиновая мерзость!
Но это знание, знание энтомолога, у него странным образом не отменяет саму бабочку (любовь много кто препарирует, но мало кто — с любовью, хехе). Даже примиряет с её нежной иррациональностью, подводя её под чешуйчатую рациональность.
Даже несмотря на то, что в "Мадам Бовари" нет ни одной счастливой любви.
Потому что счастливая любовь — это всё то же самое. Те же выдумки, манипуляции и трепетания, но ещё нежная рассудочная дружба впридачу.
Кстати: всех своих любовников мадам Бовари любила по-настоящему. А её супруг по-настоящему любил её, но это-то понятно. Любовь не всегда добродетельна и не всегда красива; но даже если она рождена из воображения и слабости, это тоже она.

@темы: я читаю, лытдыбр

22:15 

пра-пра-бабушка и пра-пра-дедушка

летает дрозд, как сросшиеся брови
22:18 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Будь у меня магазин селективной парфюмерии, я бы его назвала "Чеснок". Потому что, во-первых, я люблю чеснок.

@темы: лытдыбр

08:22 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Потакая желанию показать всем Доктора (Доктор — справа). Френолог во мне совершенно счастлив. Люблю всяческий макабр.
Как часто вы делаете с друзьями и коллегами совместный рентген на память?




@темы: лытдыбр, карточки

13:51 

летает дрозд, как сросшиеся брови
а это, говорит, ещё бабушка вилами на воде писала

09:17 

Земля стала шаром

летает дрозд, как сросшиеся брови
Вчера показывали почтенной публике последний номер тонкого литературного журнала "Кит Умер": вот мы стоим, усталые и растерянные. Ощущение такое, какое бывает, когда кончается хорошее кино: очень тепло и очень пусто. Теперь мальчики разъедутся. Доктор подарил мне протею; она похожа на артишок, мурену и жучиные крылышки, и я никогда не видела таких красивых цветов. А Иван подарил мне репринты "Шатра" и "Камня", они такие крошечные, в восьмушку, страшно в руках держать.

Надо, во-первых, выложить номер, который получился удивительно красивым.
А, во-вторых, написать на него критику.
Чтобы писать критику на тонкий литературный журнал "Кит Умер", первый эсхатологический, надо понимать, что это, конечно, не журнал. Это перформанс, бенефис четырёх человек (пяти, если считать нашего художника Антона Алексеева), остальные там более-менее случайны. К тому же, и эти четверо пишут неровно и по-разному; вряд ли мы могли бы вообще с таким разным подходом к литературе встретиться на одной площадке, а вот на кухне — вполне. "Кит Умер" срежиссирован кухней и был очень важной, безумно важной, но игрой. С другой стороны, это, конечно, было дитя любви, поэтому оно и сопротивлялось режиссуре так.
А теперь мне хочется родить дитя разума, но я понятия не имею, в каком направлении для этого надо двигаться.

В этой потерянности и завершённости сразу нескольких больших дел я впервые в жизни вошла в состояние "нечего надеть": надо бы выкинуть вообще всё, заказать пару шерстяных костюмов, купить туфли на высоком толстом каблучке, ворох белых рубашек, пару базовых футболок, оверсайз-пальто, плащ, срезать волосы; точно знаю, что нужно, но совершенно нет сил этим заниматься. А носить то, что есть, тоже сил нет. Проблема решилась кардинально: я неделю уже не снимаю этот автослесарский (или охотников за привидениями?) комбинезон из H&M (всё-таки когда-то там умели делать классные штуки), а меняю только обувь и куртки, за что на работе перекрестили обратно в Гаечку.
Вот, приготовила на презентацию маленькое чёрное бархатное платье, посмотрела за окно, плюнула и так и пошла, Гаечкой.



@темы: тлж «Кит Умер», лытдыбр, карточки

23:02 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Сегодня вдруг хочу признания; хочу, чтобы большой и мудрый дяденька погладил по голове и сказал: ты всё делаешь правильно; чтоб кто-то сказал: то, что ты пытаешься делать, настоящее; чтобы позвали сами куда-нибудь или сказали: почитай нам.
Кита забрали из типографии, а он с иллюстрациями!


@темы: тлж «Кит Умер», лытдыбр

20:03 

летает дрозд, как сросшиеся брови
upd: а покажите мне ваших любимых мадонн, пожалуйста! Православные иконы, конечно, тоже считаются, и светская живопись тоже.

Когда кто-то говорит про современное искусство, я всегда думаю про меленскую мадонну. Тысяча четыреста пятидесятый год! Целлулоидные серафимы с пластиковыми херувимами, божественная неанатомичная грудь, прекрасный высокий лоб. Кто бы мог подумать. В своё время "Мадонна с красными херувимами" в галерее Академии меня почти так же потрясла сюрреалистическими парящими головами — но по-настоящему я всегда хотела увидеть именно меленскую деву Фуке.
В конце концов, красные серафимы это канон, а такого прочтения, как у Фуке, я, пожалуй, нигде больше не видела.
А хотя нет — мне только что стало ясно, откуда растут ноги у Андрея Ремнёва.


запись создана: 19.06.2017 в 23:36

@темы: лытдыбр

21:11 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Не люблю спортивные поясные сумки за то, что они слишком уж утилититарны. Не люблю, но догадываюсь, что это всё-таки очень удобно, вопреки всему.
Сделала несколько штук, которые можно носить на выход) На платье или вообще. Удивительно, но это действительно очень комфортно.
Ещё у меня нет картинки, но они здорово смотрятся в качестве туго затянутого пояска на талии.
И с одной (красной) действительно могу расстаться.

И ещё вот точно такой красный рюкзак, довольно большой, 27 см в диаметре, 12 в глубину, тоже свободен. Он копия того, с которым я таскаюсь уже несколько месяцев каждый день, и, вопреки ожиданиям, эта кожа ведёт себя просто чудесно.





сколько стоит
запись создана: 19.06.2017 в 16:38

@темы: Lepus et Lupus, руками

00:06 

Химеры

летает дрозд, как сросшиеся брови
их было много — с иными я был знаком:
один был дурак из мрамора, сросшийся с потолком:
собой любуется, прочих и знать не хочет;
деревянная кукла, что вечно плачет или хохочет;
голем из глины, что сам молчит, но движим словом под языком;
а я из меди,
и у меня в голове грохочет.

а я из меди, и у меня по горлышку шов;
медь — материал послушный и в принципе недешёв,
но не в этом дело —
я не просил у господа золота или ещё какого добра,
но хотя бы — бронза с малой толикой серебра,
эта бы пела.

о бедная, медная моя голова —
как толпятся мысли в ней и слова,
вещные тайны смятенного естества
разрешены мне,

сколько в ней, господи, столько мне не вместить,
да, я твой гонг, господи, но прекрати в меня колотить,
дай тишины мне

@темы: стихи

23:26 

летает дрозд, как сросшиеся брови
Последний из трёх (он же первый с конца) кит. Отдан в тип-тип-типографию!


@темы: лытдыбр, тлж «Кит Умер»

00:38 

летает дрозд, как сросшиеся брови
В честь полуночного просмотра Сияния на большом экране (Кубрик мой самый любимый режиссёр, в этом плане у меня вкус как у табуретки, я почти не смотрю кино, не знаю малоизвестных имён, а люблю Кубрика, Тарантино, Уэса Андерсена и Кустурицу). После фильма мои спутники начали строить теории, объясняющие происходящее. Всё это галлюцинации; нет, это проклятие индейского кладбища; всё вот это.
И тут-то меня разобрало!
Я сейчас побуду капитаном очевидностью, вы простите пожалуйста.
Дело в том, что, на мой вкус, Сияние совершенно прозрачно и не нуждается в трактовках. Ему не нужно объяснение! Строго говоря, это вообще не фантастика.
Например, Дэнни видит будущее. Но очень важно для фильма то, что происходящее абсолютно не зависит от этой его способности. Важно то, что её могло бы и не быть. На ней сделан акцент — вплоть до названия фильма — но это акцент "в молоко". Это очень тонко и верно.
Остальная мистика фильма — внутри головы безумца, переживающего свою недооценённость. Она выплёскивается волнами на всех других обитателей дома, но не перестаёт при этом быть внутри ни на минуту.
И вот если бы этот фильм был снят именно так, как я описала выше — что все жуткие картины могут быть объяснены галлюцинациями, Венди видит это из-за индуцированного психоза, а мальчик действительно видит будущее, но им можно пренебречь — это был бы великолепный фильм, но не гениальный.

Вопрос в том, кто открыл дверь?
(о великолепном безумии, прорывающемся в реальность)

@темы: я смотрю, лытдыбр

21:28 

летает дрозд, как сросшиеся брови
По шершавому песку
я тащу гулять треску,
показать её ромашкам,
полю, берегу, леску,

а потом меня треска
тащит в речку за бока,
показать меня ракушкам,
крупным рыбкам и малькам!

@темы: лытдыбр, стихи

11:50 

черновик; переписать

летает дрозд, как сросшиеся брови
Возвращение в город Энск, Эмск, Эрск,
уже не столько уездный,
сколько уменьшившийся в разы.
Новый масштаб внушает всесильность.
Сам себе кажешься гулливером;
говоришь крэкс пэкс фэкс,
выдыхаешь воздух, озоновый от грозы.
По пузу громадины хлопает камера,
ресницы вздрагивают, когда диафрагма задорно щёлкает у виска;
к сердцу прижат обратный билет, маркированный буквами эм, эс, ка.
Сердце тоскует; впрочем, душа ликует.
Неизменный низменный нарратив.
Над старой оградой новенький крест бликует,
на тёмную воду рыжее солнце закоротив.
С утра над водой гуляет хмельной туманчик;
выходя из гостиницы налегке,
периодически проверяешь — а жив ли мальчик,
протащенный контрабандой,
из советского прошлого,
в нагрудном кармане,
в тополиной ватке,
в спичешном коробке.

Возвращение в Омск, Бийск, Ейск не проходит бесследно, когда ты уже немолод
и тебе известно, что память и дыхание, например,
неразлучны, как серп и молот
в городе полумер.
Избегающий детской памяти ничего не теряет; не помнящий, что в начале
было не слово — ничего не теряет. На том стоим.
На углу, приседая на корточки, фотокамерой в такт качая,
выпускаешь мальчика и шепчешь — беги к своим.

Говоришь: вы бегите, мальчики, вниз по улице, где берега, гаражи, заимки,
тополиные липки в солнечных лужицах как в меду,
вы бегите, бегите, мальчики, но дайте мне сделать снимки,
я сфотографирую и уйду.
Вы бегите, мальчики, вниз по улице Герцена, куда течёт золотая камедь,
к золотой реке, чьи берега таинственны и тихи
я дойду туда если мне изменяет память
о неверная память я променял тебя на камеру и стихи
пусть июньское солнце пройдётся по вашим белым ресницам щёткой
пусть оно высушит вас как вяленую треску

вы бегите, покуда я объективом щёлкаю,
вы бегите бегите мальчики по песку

@темы: стихи, лытдыбр

11:38 

Глава пятая. Лисьи травки IV

летает дрозд, как сросшиеся брови
Ночью Роксана выбежала на улицу. Удивилась мельком своему необычному везению: днём — шагу лишнего не ступи, а ночью — пожалуйста, и половица не скрипнет, и старуха не всхрапнет, и лестница не подведёт, и капор — вот он, висит себе на крюке в людской. Даже детский стишок для отвода глаз читать некому.
Ночью в городе было темно и тихо; где-то в конце улицы лаяла собака, и ещё над домом висел и, кажется, чуть покачивался новенький, узкий месяц.
До рыночной площади было рукой подать: местные закрывали лавки на ночь, а приезжие тут и стояли всю ярмарку. Тяжело дышали застоявшиеся лошади, во сне блеяли стреноженные овцы, кто-то спал под телегой, кто-то задремал у уличной жаровни, на которой днём жарили пирожки с требухой и луком.
Палатка с жёлтыми звёздами и синими кисточками стояла на прежнем месте. Рядом с белой кибиткой дремал ослик, во сне бесконечно пережёвывая невидимую траву белыми бархатными губами. Перед входом, на пороге, сидел кто-то и курил длинную белую трубку. Роксане подумалось, что это давешний цыган, но тут сидящий обернулся на неё, и она поняла: не он. И трубка другая, и запах из неё другой, крепкий, горький и табачный.
Волосы у сидящего были белые-белые, как хорошая солома, а глаза — большие, круглые и печальные.
На коленях у него лежала крупная лисица.
Роксана на всякий случай отступила на шаг-другой. Лисиц она опасалась: в местных лесах водились бешеные.
— Не бойся, подойди, — сказал тот, кто сидел на пороге, — больше не обманем.
Голос у него был нездешний, высокий, но с хрипотцой, словно бы слегка простуженный.
— Ты кто? — спросила Роксана. Ждала чего-то странного, незнакомого, но тот ответил просто:
— Лазарем зови. За кошельком пришла или по-настоящему?
— По-настоящему.
Лазарь одобрительно покивал головой.
— Яд-то тебе, пожалуй, теперь и без надобности. А вот тебе и настоящее: возьми чёрную курицу и скорми ей три чёрных ореха, курицу убей, распори живот, а орехи расколи и съешь, и от них научишься на одну ночь отличать тишину от безмолвия. Вынешь у того, кого хочешь на тот свет свести, из-под языка тишину, а безмолвие положишь, и до утра он перестанет дышать. Ясно тебе?
Роксана покрутила было головой: нет, ничего, ничего мне неясно! — но тут же с удивлением поняла, что очень даже ясно, и просто, и зачем было ночью сбегать из дома, если всё так просто.
Лис лениво перевернулся на живот и посмотрел на неё своими прозрачными жёлтыми глазами.
— А кошелёк всё-таки возьми, — сказал Лазарь и протянул ей что-то. Она было потянулась взять, но он выдохнул ей в лицо клок густого табачного дыма, и земля ушла у неё из под ног, и глаза заслезились, а когда она их протёрла — поняла, что лежит в собственной постели с руками, сложенными на груди, как у покойницы, только вместо свечки держит гобеленовый кошелёк, а внутри кошелька перекатываются три чёрных ореха.

Поглядите, как Роксана с утра обнимает батюшку. Нежная, словно птичка. Щёки розовые, голова растрепалась, и глаза сияют, как будто и не было вчерашней хвори, как будто и не плакала каждую ночь.
— Батюшка, а батюшка, — говорит, — а ты мне новый платок на свадьбу купишь?
А батюшка и тому рад, говорит: десять платков куплю, нет, двадцать, нет, четыре дюжины куплю, лишь бы птичка не печалилась.
— И лошадку подаришь, батюшка?
И лошадку, говорит батюшка, и лошадку подарю.
— А правда, — говорит Роксана, — ты, батюшка, мог отказаться и замуж меня не выдавать, да от жадности даже и пытаться не стал?
Тут-то батюшка и побледнел.
А Роксана знай себе улыбается. Не улыбалась бы, расплакалась бы — уж конечно смог бы соврать старый купец, а так не смог.
— Прости, — залепетал, — старого дурака, уж такое большое дело, такой важный человек, как было отказаться.
Роксана тут же перестала его обнимать, подошла к окну. По двору как оглашённая бегала чёрная курица с щипаным хвостом, за ней носилась птичница.
— Нет передо мной твоей вины, — подумав, решила она, — но и моя перед тобой больше не считается.
И упорхнула, птичка.

На свадьбу позвали полгорода: были гулянья, и костры для челяди, и обед для важных гостей, и цветы, и платки, и лошадка.
Жених с невестой сидели важные, довольные: Роксана перебирала подарки, Отокар Прохазка то и дело поглядывал на молодую жену: не то ласково, не то с одобрением. Пообещал ей в качестве подарка на свадьбу показать город на воде, да не волшебный, а самый настоящий. Вот Роксане и не сиделось на месте, так хотелось посмотреть, что это за город такой чудесный, через который возят пряности и шелка, где в гости ездить положено на лодке.
Так что сегодняшний праздник ей даже бородавка не слишком-то портила: подумаешь, что такое бородавка, когда у тебя в ладанке на шее лежат три чёрных ореха, а по двору бегает нервная чёрная курица. Раз — и нет никакой бородавки. Я — купец и ты, Отокар Прохазка, купец, неужто не договоримся.

А маленькая белая кибитка выехала из городка на рассвете, и грустный ослик жевал сладкое сено из кормушки, подвешенной на груди, особенно предпочитая череду и одуванчики.

@темы: тексты, Лисьи сказки

like, inspiration and what Bog sends

главная